Загребая туфлями сухие листья, остро пахнущие какими-то запахами из детства, Оля шла вдоль скамеек, глубоко в карманы засунув руки.

– Сурикова! – окликнул ее знакомый голос.

Она оглянулась и не сразу увидела встающую с лавочки однокурсницу, рыжую Аньку Вьюгину.

– Вьюгина! – радостно закричала Оля, сразу забыв о всех свои печальных мыслях. – О! Твой пирожок? – изумленно спросила она, склоняясь над оранжевой коляской, где сопело что-то живое, но совсем малюсенькое.

– Мой! – горда ответила Вьюгина, поправляя кружева надо лбом существа. И уточнила. – Моя. Дочка. Полтора месяца уже. Только я не Вьюгина, а Иванова.

– Иванова? – Олю удивило не то, что Анька вышла замуж, а что сменила свою, такую вполне артистическую фамилию на простую, слишком простую. – Ты что, музыку совсем…

Оля сделала жест рукой, как бы отбрасывая что-то лишнее, ненужное.

– На время, Сурикова, на время, – хохотнула жизнерадостная Вьюгина. – Вскормлю детку, и снова в бой! Под гордым именем Вьюгина-Иванова!

Они радостно рассмеялись. И вдруг коляска затряслась – заходила ходуном. Оттуда раздался оглушительные рев. Голос у Вьюгиной-Ивановой-младшей оказался не только громким, но и редким.

– Меццо-сопрано, – определила Оля.

– А то! Фирма! – гордо ответила Анька, вынимая кружевной кулечек из коляски. Малышка мгновенно замолчала, всматриваясь в лица подруг. И вдруг улыбнулась. Да так беззубо-ослепительно, что Оля чуть не разревелась от умиления.

Да и, что уж тут скрывать, от зависти. Малышка чихнула столь же оглушительно.

– Да ты мокрая совсем, – причитала Анька, – а я все дома забыла, сейчас, поедем, переоденемся. Оль, – обернулась она к подруге, – мы пошли. Страшно рада была тебя видеть. Ты как сама-то?

– Нормально, – улыбнулась Оля. – Ну, ты иди, Ань, а то простудится.

Она смотрела и смотрела вслед Вьюгиной с коляской. Потом, развернувшись, резко пошла в сторону булочной. Одна. Отшвыривая ногами противные сухие листья. Все, прогулка закончена.